Неточные совпадения
Но та,
сестры не замечая,
В постеле
с книгою лежит,
За листом лист перебирая,
И ничего не говорит.
Хоть не являла книга эта
Ни сладких вымыслов поэта,
Ни мудрых истин, ни картин,
Но ни Виргилий, ни Расин,
Ни Скотт, ни Байрон, ни Сенека,
Ни даже Дамских Мод Журнал
Так никого не занимал:
То
был, друзья, Мартын Задека,
Глава халдейских мудрецов,
Гадатель, толкователь снов.
Но напрасно обрадовавшиеся братья и
сестры кидают
с берега веревку и ждут, не мелькнет ли вновь спина или утомленные бореньем руки, — появление
было последнее.
Уездный чиновник пройди мимо — я уже и задумывался: куда он идет, на вечер ли к какому-нибудь своему брату или прямо к себе домой, чтобы, посидевши
с полчаса на крыльце, пока не совсем еще сгустились сумерки, сесть за ранний ужин
с матушкой,
с женой,
с сестрой жены и всей семьей, и о чем
будет веден разговор у них в то время, когда дворовая девка в монистах или мальчик в толстой куртке принесет уже после супа сальную свечу в долговечном домашнем подсвечнике.
Герой, однако же, совсем этого не замечал, рассказывая множество приятных вещей, которые уже случалось ему произносить в подобных случаях в разных местах: именно в Симбирской губернии у Софрона Ивановича Беспечного, где
были тогда дочь его Аделаида Софроновна
с тремя золовками: Марьей Гавриловной, Александрой Гавриловной и Адельгейдой Гавриловной; у Федора Федоровича Перекроева в Рязанской губернии; у Фрола Васильевича Победоносного в Пензенской губернии и у брата его Петра Васильевича, где
были свояченица его Катерина Михайловна и внучатные
сестры ее Роза Федоровна и Эмилия Федоровна; в Вятской губернии у Петра Варсонофьевича, где
была сестра невестки его Пелагея Егоровна
с племянницей Софьей Ростиславной и двумя сводными
сестрами — Софией Александровной и Маклатурой Александровной.
— Видите ли? он всех удовлетворил, — сказал Платонов. — Однако же, скажите просто:
есть ли у вас время, что<бы> заехать в одну деревню, отсюда верст десять? Мне бы хотелось проститься
с сестрой и зятем.
Хозяина не
было; встретила их жена, родная
сестра Платонова, белокурая, белоликая,
с прямо русским выраженьем, так же красавица, но так же полусонная, как он.
— Послушай, — сказал твердым голосом Азамат, — видишь, я на все решаюсь. Хочешь, я украду для тебя мою
сестру? Как она пляшет! как
поет! а вышивает золотом — чудо! Не бывало такой жены и у турецкого падишаха… Хочешь? дождись меня завтра ночью там в ущелье, где бежит поток: я пойду
с нею мимо в соседний аул — и она твоя. Неужели не стоит Бэла твоего скакуна?
— А чего ты опять краснеешь? Ты лжешь,
сестра, ты нарочно лжешь, по одному только женскому упрямству, чтобы только на своем поставить передо мной… Ты не можешь уважать Лужина: я видел его и говорил
с ним. Стало
быть, продаешь себя за деньги и, стало
быть, во всяком случае поступаешь низко, и я рад, что ты, по крайней мере, краснеть можешь!
— А жить-то, жить-то как
будешь? Жить-то
с чем
будешь? — восклицала Соня. — Разве это теперь возможно? Ну как ты
с матерью
будешь говорить? (О,
с ними-то,
с ними-то что теперь
будет!) Да что я! Ведь ты уж бросил мать и
сестру. Вот ведь уж бросил же, бросил. О господи! — вскрикнула она, — ведь он уже это все знает сам! Ну как же, как же без человека-то прожить! Что
с тобой теперь
будет!
И, схватив за руку Дунечку так, что чуть не вывернул ей руки, он пригнул ее посмотреть на то, что «вот уж он и очнулся». И мать и
сестра смотрели на Разумихина как на провидение,
с умилением и благодарностью; они уже слышали от Настасьи, чем
был для их Роди, во все время болезни, этот «расторопный молодой человек», как назвала его, в тот же вечер, в интимном разговоре
с Дуней, сама Пульхерия Александровна Раскольникова.
Вчера вечером, при матери и
сестре, и в его присутствии, я восстановил истину, доказав, что передал деньги Катерине Ивановне на похороны, а не Софье Семеновне, и что
с Софьей Семеновной третьего дня я еще и знаком даже не
был и даже в лицо еще ее не видал.
— Имел даже честь и счастие встретить вашу
сестру, — образованная и прелестная особа. Признаюсь, я пожалел, что мы тогда
с вами до того разгорячились. Казус! А что я вас тогда, по поводу вашего обморока, некоторым взглядом окинул, — то потом оно самым блистательным образом объяснилось! Изуверство и фанатизм! Понимаю ваше негодование. Может
быть, по поводу прибывшего семейства квартиру переменяете?
Признаюсь тебе, я и сам сильно
был наклонен поддерживать это мнение, во-первых, судя по твоим глупым и отчасти гнусным поступкам (ничем не объяснимым), а во-вторых, по твоему недавнему поведению
с матерью и
сестрой.
— А старуху-то вот убили
с сестрой. Тут целая лужа
была.
— «А
было ль известно тебе, Миколаю, в тот самый день, что такую-то вдову в такой-то день и час
с сестрой ее убили и ограбили?» — «Знать не знаю, ведать не ведаю.
Месяца полтора назад он вспомнил про адрес; у него
были две вещи, годные к закладу: старые отцовские серебряные часы и маленькое золотое колечко
с тремя какими-то красными камешками, подаренное ему при прощании
сестрой, на память.
— И
сестру втянул; это очень, очень может
быть с характером Авдотьи Романовны.
Не то чтоб он понимал, но он ясно ощущал, всею силою ощущения, что не только
с чувствительными экспансивностями, как давеча, но даже
с чем бы то ни
было ему уже нельзя более обращаться к этим людям в квартальной конторе, и
будь это всё его родные братья и
сестры, а не квартальные поручики, то и тогда ему совершенно незачем
было бы обращаться к ним и даже ни в каком случае жизни; он никогда еще до сей минуты не испытывал подобного странного и ужасного ощущения.
Знаете, мне всегда
было жаль,
с самого начала, что судьба не дала родиться вашей
сестре во втором или третьем столетии нашей эры, где-нибудь дочерью владетельного князька или там какого-нибудь правителя или проконсула в Малой Азии.
— Как угодно-с! — тихо прибавил Иван Матвеевич. — Да не беспокойтесь: вам здесь
будет удобно, — прибавил он. — А деньги…
сестра подождет.
— Подпишет, кум, подпишет, свой смертный приговор подпишет и не спросит что, только усмехнется, «Агафья Пшеницына» подмахнет в сторону, криво и не узнает никогда, что подписала. Видишь ли: мы
с тобой
будем в стороне:
сестра будет иметь претензию на коллежского секретаря Обломова, а я на коллежской секретарше Пшеницыной. Пусть немец горячится — законное дело! — говорил он, подняв трепещущие руки вверх. —
Выпьем, кум!
—
Сестра — дура: что
с ней
будешь делать?
Он подошел к ней. Брови у ней сдвинулись немного; она
с недоумением посмотрела на него минуту, потом узнала: брови раздвинулись и легли симметрично, глаза блеснули светом тихой, не стремительной, но глубокой радости. Всякий брат
был бы счастлив, если б ему так обрадовалась любимая
сестра.
— Ну, вот он к сестре-то больно часто повадился ходить. Намедни часу до первого засиделся, столкнулся со мной в прихожей и будто не видал. Так вот, поглядим еще, что
будет, да и того… Ты стороной и поговори
с ним, что бесчестье в доме заводить нехорошо, что она вдова: скажи, что уж об этом узнали; что теперь ей не выйти замуж; что жених присватывался, богатый купец, а теперь прослышал, дескать, что он по вечерам сидит у нее, не хочет.
— «Правда ли, что вы,
с каким-то негодяем,
напоили помещика Обломова пьяным и заставили подписать заемное письмо на имя вашей
сестры?»
— А что, в самом деле, можно! — отвечал Мухояров задумчиво. — Ты неглуп на выдумки, только в дело не годишься, и Затертый тоже. Да я найду, постой! — говорил он, оживляясь. — Я им дам! Я кухарку свою на кухню к
сестре подошлю: она подружится
с Анисьей, все выведает, а там…
Выпьем, кум!
— Если, барин, ты не шутишь, — сказала мне Анюта, — то вот что я тебе скажу: у меня отца нет, он умер уже года
с два,
есть матушка да маленькая
сестра.
И без твоей шутки больно
было расставаться одному
с дряхлым отцом, другому
с малолетными
сестрами, третьему
с молодою женою.
Аммос Федорович. Да, нехорошее дело заварилось! А я, признаюсь, шел
было к вам, Антон Антонович,
с тем чтобы попотчевать вас собачонкою. Родная
сестра тому кобелю, которого вы знаете. Ведь вы слышали, что Чептович
с Варховинским затеяли тяжбу, и теперь мне роскошь: травлю зайцев на землях и у того и у другого.
При нем мне
было бы совестно плакать; притом утреннее солнышко весело светило в окна, а Володя, передразнивая Марью Ивановну (гувернантку
сестры), так весело и звучно смеялся, стоя над умывальником, что даже серьезный Николай,
с полотенцем на плече,
с мылом в одной руке и
с рукомойником в другой, улыбаясь, говорил...
Не зная, когда ему можно
будет выехать из Москвы. Сергей Иванович не телеграфировал брату, чтобы высылать за ним. Левина не
было дома, когда Катавасов и Сергей Иванович на тарантасике, взятом на станции, запыленные как арапы, в 12-м часу дня подъехали к крыльцу Покровского дома. Кити, сидевшая на балконе
с отцом и
сестрой, узнала деверя и сбежала вниз встретить его.
«Какой же он неверующий?
С его сердцем,
с этим страхом огорчить кого-нибудь, даже ребенка! Всё для других, ничего для себя. Сергей Иванович так и думает, что это обязанность Кости —
быть его приказчиком. Тоже и
сестра. Теперь Долли
с детьми на его опеке. Все эти мужики, которые каждый день приходят к нему, как будто он обязан им служить».
Все эти дни Долли
была одна
с детьми. Говорить о своем горе она не хотела, а
с этим горем на душе говорить о постороннем она не могла. Она знала, что, так или иначе, она Анне выскажет всё, и то ее радовала мысль о том, как она выскажет, то злила необходимость говорить о своем унижении
с ней, его
сестрой, и слышать от нее готовые фразы увещания и утешения.
— Я намерен
был, я хотел поговорить о
сестре и о вашем положении взаимном, — сказал Степан Аркадьич, всё еще борясь
с непривычною застенчивостью.
В последнее время между двумя свояками установилось как бы тайное враждебное отношение: как будто
с тех пор, как они
были женаты на
сестрах, между ними возникло соперничество в том, кто лучше устроил свою жизнь, и теперь эта враждебность выражалась в начавшем принимать личный оттенок разговоре.
— Нет, ничего не
будет, и не думай. Я поеду
с папа гулять на бульвар. Мы заедем к Долли. Пред обедом тебя жду. Ах, да! Ты знаешь, что положение Долли становится решительно невозможным? Она кругом должна, денег у нее нет. Мы вчера говорили
с мама и
с Арсением (так она звала мужа
сестры Львовой) и решили тебя
с ним напустить на Стиву. Это решительно невозможно.
С папа нельзя говорить об этом… Но если бы ты и он…
Дарья Александровна исполнила свое намерение и поехала к Анне. Ей очень жалко
было огорчить
сестру и сделать неприятное ее мужу; она понимала, как справедливы Левины, не желая иметь никаких сношений
с Вронским; но она считала своею обязанностью побывать у Анны и показать ей, что чувства ее не могут измениться, несмотря на перемену ее положения.
Сколько раз она думала об этом, вспоминая о своей заграничной приятельнице Вареньке, о ее тяжелой зависимости, сколько раз думала про себя, что
с ней самой
будет, если она не выйдет замуж, и сколько раз спорила об этом
с сестрою!
— Потому что я начинаю дело развода
с вашею
сестрой, моею женой. Я должен
был…
— Всё такая же и так же привлекательна. Очень хороша! — сказала Кити, оставшись одна
с сестрой. — Но что-то жалкое
есть в ней. Ужасно жалкое!
К этому еще присоединилось присутствие в тридцати верстах от него Кити Щербацкой, которую он хотел и не мог видеть, Дарья Александровна Облонская, когда он
был у нее, звала его приехать: приехать
с тем, чтобы возобновить предложение ее
сестре, которая, как она давала чувствовать, теперь примет его.
Нельзя
было не делать дел Сергея Ивановича,
сестры, всех мужиков, ходивших за советами и привыкших к этому, как нельзя бросить ребенка, которого держишь уже на руках. Нужно
было позаботиться об удобствах приглашенной свояченицы
с детьми и жены
с ребенком, и нельзя
было не
быть с ними хоть малую часть дня.
Они знали, что он боялся всего, боялся ездить на фронтовой лошади; но теперь, именно потому, что это
было страшно, потому что люди ломали себе шеи и что у каждого препятствия стояли доктор, лазаретная фура
с нашитым крестом и
сестрою милосердия, он решился скакать.
Еще в первое время по возвращении из Москвы, когда Левин каждый раз вздрагивал и краснел, вспоминая позор отказа, он говорил себе: «так же краснел и вздрагивал я, считая всё погибшим, когда получил единицу за физику и остался на втором курсе; так же считал себя погибшим после того, как испортил порученное мне дело
сестры. И что ж? — теперь, когда прошли года, я вспоминаю и удивляюсь, как это могло огорчать меня. То же
будет и
с этим горем. Пройдет время, и я
буду к этому равнодушен».
― Я пришел вам сказать, что я завтра уезжаю в Москву и не вернусь более в этот дом, и вы
будете иметь известие о моем решении чрез адвоката, которому я поручу дело развода. Сын же мой переедет к
сестре, ― сказал Алексей Александрович,
с усилием вспоминая то, что он хотел сказать о сыне.
На другой день, в 11 часов утра, Вронский выехал на станцию Петербургской железной дороги встречать мать, и первое лицо, попавшееся ему на ступеньках большой лестницы,
был Облонский, ожидавший
с этим же поездом
сестру.
— Славу Богу, — сказал Матвей, этим ответом показывая, что он понимает так же, как и барин, значение этого приезда, то
есть что Анна Аркадьевна, любимая
сестра Степана Аркадьича, может содействовать примирению мужа
с женой.
Вернувшись в начале июня в деревню, он вернулся и к своим обычным занятиям. Хозяйство сельское, отношения
с мужиками и соседями, домашнее хозяйство, дела
сестры и брата, которые
были у него на руках, отношения
с женою, родными, заботы о ребенке, новая пчелиная охота, которою он увлекся
с нынешней весны, занимали всё его время.
Дома Кузьма передал Левину, что Катерина Александровна здоровы, что недавно только уехали от них сестрицы, и подал два письма. Левин тут же, в передней, чтобы потом не развлекаться, прочел их. Одно
было от Соколова, приказчика. Соколов писал, что пшеницу нельзя продать, дают только пять
с половиной рублей, а денег больше взять неоткудова. Другое письмо
было от
сестры. Она упрекала его за то, что дело ее всё еще не
было сделано.
В сентябре Левин переехал в Москву для родов Кити. Он уже жил без дела целый месяц в Москве, когда Сергей Иванович, имевший именье в Кашинской губернии и принимавший большое участие в вопросе предстоящих выборов, собрался ехать на выборы. Он звал
с собою и брата, у которого
был шар по Селезневскому уезду. Кроме этого, у Левина
было в Кашине крайне нужное для
сестры его, жившей за границей, дело по опеке и по получению денег выкупа.